?

Log in

No account? Create an account
entries friends calendar profile Previous Previous Next Next
Преданные без лести. В. Кардин - kostyad
kostyad
kostyad
Преданные без лести. В. Кардин
Оригинал взят у mysliwiec в Преданные без лести. О «полезных евреях» СССР

I
Перед смертью довольно известный, но мне лично не знакомый переводчик Ш. написал письмо о своем многолетнем друге, вернее – друге семьи, видном литературоведе Якове Ефимовиче Эльсберге, неутомимом борце за идейную непорочность произведений социалистического реализма и против ревизионизма любых мастей и видов.
На протяжении долгих лет, едва не каждый вечер, Эльсберг, не имевший семьи, заявлялся к Ш., сажал на колени его маленькую дочку, пил чай. Рассказывал о том о сем, что-нибудь вспоминал о жизни. Короче говоря, верный друг дома, сумевший доказать свою верность. Когда Ш. посадили, он, рискуя репутацией, продолжал вечерние визиты, принося то цветы, то конфеты. Настойчиво предлагая денежную поддержку. Дочка Ш. привычно устраивалась на коленях дяди Яши.
Все это донельзя трогательно.
Если бы не одна подробность.
С такой же методичностью Эльсберг годами «стучал» на Ш.

Не ограничиваясь изобличением общей враждебности Ш. советскому строю, Яков Ефимович распознал в нем наймита вражеской разведки. Скажем, приезжает к нему родственница из Прибалтики и в каблуках ортопедической обуви доставляет – подумать только! – сугубо секретные сведения. Однако Яков Ефимович не из тех, кого проведешь! Он не зря столь беззаветно боролся с ревизионизмом – этим идеологическим прикрытием империалистических поджигателей войны. Однако с ортопедической обувью Эльсберг, похоже, хватил через край. Относительно возможности использовать ее для шпионских донесений пошутил сам Ш. в присутствии ежевечернего гостя. Тот смеялся вместе со всеми. А на следующее утро изготовил донос.
Эта его методичность насторожила следователя, ведшего допрос. А когда Ш. рассказал всю историю с хромой родственницей из Прибалтики, вспомнил свою шутку, следователь, не выдержав, раскрыл карты. Назвал виновника бед, обрушившихся на Ш. и его семью, на девочку, что карабкалась на колени любимцу семьи. Случалось, выходит, и такое.
Освободить невиновного следователю было не под силу. Но смягчить его вину и таким манером сократить срок заключения он сумел. А когда началась реабилитация, Ш. одним из первых вышел на волю. Дома от жены и дочери он услышал о трогательной заботе Эльсберга. О едва не ежедневных визитах, конфетах и т.д. Благодетель не заставил себя ждать. Явился с огромным букетом. Достав бумажник, предложил деньги, уселся на свое место, ожидая, когда повзрослевшая дочка Ш. влезет ему на колени. Но не был понят и покинул неблагодарный дом.

Ш. держал все в тайне и лишь безнадежно больной, зная о надвигающемся конце, не счел возможным молчать дальше и написал письмо. Его-то сейчас и читал Чичеров в комнате, где его напряженно слушали человек двадцать-двадцать пять... и уже назавтра весть о письме разнеслась довольно широко. Но реакция последовала неодинаковая.
Относительно молодые сотрудники сектора Института мировой литературы встретили шефа цветами. Хотели поддержать, давая, видимо, понять, будто он ничем не хуже других деятелей такого рода. А вот, скажем, из редколлегии журнала «Вопросы литературы» незамедлительно вывели. Развернулась нешуточная борьба вокруг проблемы исключения корифея-стукача из Союза писателей. Уставом Союза подобный казус, с одной стороны, не предусмотрен. Но с другой-то... Началось перетягивание каната, Эльсбергу хватало защитников, без особого труда входивших в его положение. Нашлись и яростные противники. Выискались и сторонники того, что называется «спустить на тормозах».

Самоотверженная – пишу без малейшей иронии – борьба Ивана Ивановича Чичерова за исключение Я. Эльсберга из Союза писателей ни к чему не привела. Хотя за исключение высказывались многие. В каком-то отношении это было знаменательное единоборство. И его плачевный финал тоже знаменателен. Вмешались влиятельные силы, каким надлежит произносить последнее слово. И его произнесли, безоговорочно взяв под защиту Эльсберга, показав, на кого они ставят. Государство одержало очередную победу над этикой, над элементарной порядочностью. Продолжая свое успешное движение к краху, не понимая и не видя его неизбежности.

II
Докторский сын Александр Борисович Чаковский и впрямь проделал немалый путь, начав монтером на Московском электрозаводе (без рабочего стажа отпрыску интеллигентной семьи к вузовским дверям не стоило и приближаться). Постепенно он перешел к газетно-редакционной деятельности. Попутно закончив Литинститут имени Горького и аспирантуру Московского института истории, философии и литературы..
С началом Великой Отечественной войны проблематику и характер творчества пришлось изменить. Западная культура представала в облике немецкого солдата, горланившего победные песни... Об этом солдате и противостоящем ему бойце РККА пишет военный корреспондент А. Чаковский...
Скажем, военный корреспондент и опытный прозаик П. Нилин попал в грозное партийное постановление за то, что во второй части фильма «Большая жизнь» (по его сценарию), доверившись личным впечатлениям, не показал современной техники: его забойщики работали извечным обушком.
Даже если на самом деле так обстояло, верить следовало партийным решениям, утверждавшим торжество механизации трудового процесса при восстановлении шахты.
Декларативность грозных постановлений не освобождала писателя от необходимости неукоснительно им следовать.

Когда начался очередной закрут, предшествовавший, о чем мы не догадывались, застою, стагнации, возглавить «Литературную газету» пopyчили Чаковскому.
Прежде всего нужны те, что готовы безропотно исполнять редакторские распоряжения. А таких, слава Б-гу, хватало. Растленность в журналистском сообществе была достаточно велика. Усугубить ее не составляло труда...
В Набравшись ханжества в коридорах ЦК, Чаковский охотно разглагольствовал относительно «Гайд-парка при социализме». Такой, дескать, он видел в идеале «Литературную газету». Только вот незадача: понятия эти вряд ли совместимы: либо Гайд-парк, то есть подлинная демократия, либо социализм, когда за демократию выдается довольно топорная подделка.
И он, природно неглупый человек, быстро это уловил, предпочтя шутливый тон. Не соглашусь ли я поработать в редакции? Кем? Для начала, дабы войти в курс, сотрудником. «Между прочим, ставки у нас приличные. Жить будете лучше, чем на вольных хлебах». Я отказался. Он поднял планку. Предложил место заведующего отделом. Назвал оклад. Я подтвердил отказ.
Однако Чаковский не складывал оружие. Ему импонировала роль сирены. Продолжая, теперь уже без улыбки, принялся расписывать преимущества статуса рабочего члена редколлегии. Они пользуются специальным буфетом на четвертом этаже редакционного здания. Чтобы дверь открылась, следует по-особому постучать. Это мерзкое поветрие – буфеты и столовые специально для начальства – представлялось ему чем-то естественным...

Коль рассуждать всерьез, я только гораздо позже пришел к убеждению, что от затянувшихся послевоенных трудностей, от холодной войны доставалось семьям вчерашних солдат, а Чаковскому, его духовным собратьям, их кукловодам такие тяготы были на руку. Их заинтересованность в «железном занавесе» вне сомнений. Он стимулировал разорительную гонку вооружений, позволял усиливать гонения на литературу, вынуждая к молчанию истинных творцов, учинять погромы в кинематографии, в генетике, в других сферах науки, напрямую не причастных к «оборонке». Позволял изгонять довольно слабый дух свободомыслия, принесенный с войны, из похода по соседним странам, из «встреч на Эльбе» с американскими солдатами и офицерами.


III
Именно в торжествующем цинизме видится мне величайшая беда советской культуры, советского искусства, литературы. Знание действительности подменялось расчетливым знанием того, как и что целесообразно о ней писать, показывать на сцене и экране. Целесообразно с точки зрения получения наград, званий, тиражей, высоких гонораров. Истинные, художественные задачи терялись, отступали на второй, на десятый план. К достижению их стремились единицы, зачастую обреченные на роль изгоев. А то и зэков.
Если у читателя сложится впечатление, что я нарочито подбираю еврейские фамилии, то он не ошибется. Действительно, проблема, условно обозначенная в названии «Преданные без лести», в моих заметках рассматривается с вполне определенной стороны.
Упор на цинизм, пронизывавший советскую литературную жизнь, на мой взгляд, вполне закономерен. Цинизм, о чем у нас часто и охотно забывают, подобен яду продолжительного действия. Такой яд губительно действовал на прозу, поэзию, драматургию. Сплошь и рядом талантливо начинавшие поэты, прозаики, драматурги, заражаясь им, утрачивали дарование, превращались в холодных сапожников, знающих ремесло, но не способных вложить в него душу. А без нее литература мертва.
Старательно обходя эту сторону, у нас всячески подчеркивали значение идеологии. Но и не отрицая его, думаю, что духовная немощь, порожденная цинизмом советских времен, унаследована в постсоветские годы. Отсюда наши частые сегодняшние разочарования, засилье низкопробных изданий, книжек с откровенным прицелом на невзыскательный спрос.

IV
Отличие нашего государственно го антисемитизма от антисемитизма, скажем гитлеровского, в том, что он откровенно не декларировался. Максимум допустимого в пору наибольшего ожесточения – газетные фельетоны с соответствующими фамилиями. Интернационализм, пусть и довольно примитивный, когда-то действительно почитался советским мировоззрением, но отошел в область «преданий старины глубокой». Только переход этот надлежало не замечать. Особенно западной интеллигенции, западным правящим кругам, слишком хорошо помнящим нацистскую идеологию в час ее торжества, оплаченную реками крови.
Если политика вообще не жалует откровенность и чистосердечие, то «национальный вопрос», точнее – практика его решения в нашей стране достигла вершин лжи и коварства. Поэтому (и не только поэтому) едва ли не в каждой области имелись свой «Эльсберг» и свой «Чаковский». Хватало их – имею в виду лишь национальный признак – в определенных областях науки, прежде всего сопряженных с проблемами войны и армии.... В Арзамасе-16, где под руководством Ю. Харитона создавалась советская атомная бомба, хватало ученых «нежелательной национальности». Число их определялось практической надобностью. Они не ходили ни в париях, ни в фаворитах. Отношение к каждому диктовалось осязаемой пользой, им приносимой.

В гуманитарных же областях при советской власти так или иначе существовала квота. Иногда негласная, устанавливаемая на местах. Процент лиц с «пятым пунктом» не должен был превышать определенную норму. Безотносительно к интересам дела. Сами начальники, отнюдь не обязательно страдавшие ксенофобией, следили, дабы норма эта свято блюлась. Тот же Чаковский на посту редактора «Иностранной литературы» и «Литературной газеты» не гнушался точно таким же манером доказывать свое соответствие партийному рангу.
Но если ученые-оборонщики с «пятым пунктом» честно вносили свой вклад в реальное дело, уравновешивая ядерное могущество США и таким образом снижая угрозу войны, то вклад «полезных евреев» в гуманитарных областях вряд ли чего-либо стоил.
Ни монографии Я. Эльсберга, ни проза А. Чаковского какого-либо следа в русской литературе, русском литературоведении не оставили и не могли оставить. Не думаю, будто воспитательская деятельность автора «Внутренней тюрьмы ГПУ», его монографии о Герцене и Салтыкове-Щедрине принесли сколько-нибудь значительные плоды. Воздействие же художественных творений, написанных на уровне книг «Хван Чер стоит на посту», вообще не поддается какой-либо фиксации.
Аналогичную в чем-то функцию выполняли историк Исаак Минц и философ Марк Митин. Первый удостоился звания Героя Социалистического Труда. Государственных и Ленинских премий. Второй состоял членом ЦК и депутатом Верховного Совета.
Мой давний друг, видный военный историк, убеждал меня, что И. Минц в научном споре иной раз мог поступить не совсем так, как хотелось кому-то наверху. Не верить ему не смею. Но как забыть деятельность И. Минца, участвовавшего в фантастической фальсификации истории гражданской войны?

Помимо исполнения прямых обязанностей оба академика самим фактом своего функционирования призваны были свидетельствовать об отсутствии в Советском Союзе государственного антисемитизма. То есть выполняли вполне определенную и не слишком достойную роль. Свидетельствовали они на самом деле о коварстве советской национальной политики, о ханжестве, вошедшем в плоть и кровь. О надежде, иной раз переходящей в уверенность, будто зарубежных представителей не так уж сложно обвести вокруг пальца.
Но тут случалось по-всякому. Л. Фейхтвангер, побывав в Москве в 1937 году, поверил в сказки о врагах народа и написал книгу «Москва 1937», незамедлительно вышедшую у нас. Что свидетельствует о ее, мягко выражаясь, лживости. А также о желании автора быть обманутым.
Андре Жид, посетивший Москву годом раньше, принял на веру далеко не все, что ему показывали и говорили. Я оказался среди школьников, непредусмотренно встретившихся с французским писателем в Парке культуры и отдыха. Он, догадавшись, что встреча не инспирирована, попытался через переводчика общаться с нами, пораженный, что никто из нас не знает ни одного западноевропейского языка. Да и вообще, боюсь, мы, растерявшиеся, имевшие смутное представление о жизни в своей стране, а уж тем паче за рубежом, произвели на него не самое отрадное впечатление. В памфлетах, написанных уже во Франции, он не слишком одобрительно отзывается об увиденном, услышанном. И, в частности, о молодежи.
Впечатления заграничных гостей – вечная головная боль советского руководства. Потому-то демонстрация таких интеллигентов, как Я. Эльсберг и A. Чаковский, отлично знающих, что, кому и как сказать, для советских деятелей высокого ранга куда важнее, нежели забота о пропитании горожан и селян. Потому-то следовало выгораживать клеветника-доносителя или поднимать на должностную высоту вполне второстепенного прозаика и публициста. Они умели поддержать разговор с иностранными гостями, найти ответ на любой каверзный вопрос, опровергая правду, почитаемую у нас клеветой. А при необходимости «дать отпор». Это считалось высшей доблестью.
Так что когорта «Преданных без лести» оставалась малочисленной, тщательно подобранной. Лица, составлявшие ее, имели все основания демонстрировать соответствие задачам, что на них возлагались. С неоправданно задранной головой они исполняли весьма недостойную роль. Так воплощался один из принципов, каким руководствовались политики с психологией временщиков: после нас хоть потоп. «Преданные без лести» мало чем от них отличались.

Полностью здесь:
ПРЕДАННЫЕ БЕЗ ЛЕСТИ
В. Кардин


Цей пост також розміщено на: https://mysliwiec.dreamwidth.org/2918481.html
Коментів: comment count unavailable

Leave a comment